Ирина Шабалова « Да будет воля Твоя! »

Господь нас создал,

мы его дети и относится он к нам,

как к любимым детям

Он не ест за нас

Он не пьет за нас

Он не ходит за нас

Он ничего не делает за нас

 

Но Он следит за тем, как бы мы не наделали чего-либо, что повредило бы нам. Если мы направляем свою волю к тому, что (Он знает лучше нас) нам и окружающим на пользу, Он помогает нам, причем помощь приходит самым непостижимым образом, «откуда-то» появляются и силы, и время, и деньги.

Если мы направляем свою волю к тому, что для нас или окружающих во вред (и это Он знает лучше нас), потому что Он знает лучше нас, он есть Истина.

Он старается нам показать, что мы неправы, «попускает» (наказывает) зло и мы получаем его плоды: болезни, страсти, страхи и проч. Или отвращает нас от зла самым для нас непостижимым образом. Сам Он никогда не делает для нас ничего злого, Он по природе многомилостив и долготерпелив.

И смирение, возможно, заключается не в слепом повиновении всему (так мы и зло можем совершить) а в выполнении Его заповедей. И если мы получаем наказание (болезнь, скорбь, страсть, страх и проч., должны подумать – а что мы делаем не так, Господи?

Как мы не можем выехать на дорогу на машине без знания правил уличного движения, так и в жизни мы не можем ориентироваться без ЗАПОВЕДЕЙ.

Где-то вычитала, что «к голосу интуиции можно прислушиваться только тогда, когда в сердце живет добро!»

Когда ребенок хочет сладкого, он не понимает, почему родители кормят его молоком, творогом, мясом, картошкой, он хочет сладкого, не понимая, что от большого количества сладкого у него портятся зубы, появляется ожирение, а если есть склонность к диабету – во взрослом возрасте она проявится.

Когда ребенок хочет мороженого, он не понимает, что от его большого количества может заболеть горло, когда ребенок хочет купаться или жариться на солнце, он не понимает, что если он «перекупается», «пережарится», у него может заболеть голова или он простудится.

Когда ребенок играет с огнем, ему интересно, и он не понимает, почему родители не дают ему играть с огнем и почти все родители, поняв бесполезность пустых увещеваний «нельзя, потому что тебе или окружающим будет плохо» - дают ребенку дожечь спичку до пальцев и тогда он ПОНИМАЕТ, что это интересное занятие нужно проводить в определенных РАМКАХ.

 

 

Дорога к храму

 

А зачем дорога, если она не ведет к храму?

Из фильма «Покаяние»

 

В болезни Господь как будто говорит нам: «Ты видишь, родной, до чего тебя может довести твое непослушание, ведь если бы ты был со мною, болезни бы не касались тебя, а теперь – лечись, для этого есть врачи, но помни, что они лечат СИМПТОМЫ твоего заболевания, то есть его проявления. Если же ты хочешь действительно ИСЦЕЛИТЬСЯ, ты можешь это сделать и для этого не обязательно «расшибать лоб», достаточно научиться соблюдать заповеди, и я тебе помогу приобрести НАВЫКИ в соблюдении заповедей (В последипломном обучении есть такие понятия, как ЗНАНИЯ, УМЕНИЯ, НАВЫКИ, которые курсанты должны приобрести).

В Евангелие много случаев исцеления: по просьбам родителей родственников, друзей, знакомых, просьбам и дерзновению самих больных «Господи, Иисусе Христе, помилуй меня, грешного!», а иногда и вопреки этим просьбам.

Но потом «Иди и больше не греши», или «Иди и покажись священнику». Иногда Господь медлит с исцелением («нехорошо отнимать хлеб у детей и бросать его псам» (так, кажется, простите, я еще не очень умею обращаться с возможностью быстро отыскать цитату в электронной Библии).

То есть Господь лучше нас знает, что нужно человеку для его исцеления.

Еще один из постулатов медицины "Noli nocere" – «Никогда не навреди»

 

* * *

 

Крестили меня в 10 месяцев, тайком, крестную маму взяли «с улицы». Крестильный крестик лежал среди маминых украшений, а потом затерялся, скорее всего, я сама его и «посеяла», взяв поиграть.

Школа: две «верующие» девочки и мы, «воинствующие атеисты и атеистки». Удивительно, но помню лица обеих девчонок, остальные забылись, остались в памяти только лица подруг, которые есть на фотографиях, и эти: Стеша и Мария. Обе с длинными волосами, заплетенными в косички, но очень разные: Стеша - крепенькая плотная девочка, с нашей точки зрения вредная, за что и получает от нас всяческие издевательства и насмешки, в том числе и по поводу хождения в церковь, Мария – худенькая, удивительно спокойная, говорит тихо, на уроке пения выясняется, что у нее отличный слух и тоненький нежный голос. Странно, но над Марией «рука не поднимается» насмехаться или издеваться, такая незащищенность в ее мягких глазах и этот спокойный тихий голос! Как сложились их судьбы?

На кладбище, где похоронена бабушка, есть храм, православный, и мама, когда мы бываем на кладбище, часто заходит поставить свечки. Иногда, чтобы не обижать маму, я вхожу с нею, но чувствую себя жуткой нарушительницей общественных правил. Однажды, после того, как мы в очередной раз едем летом в Сухуми и родственники нас везут в Новый Афон (красота необыкновенная!), мне снится ужасный сон: меня на пионерском собрании «разбирают» за то, что я ходила в церковь, а я оправдываюсь, говоря, что это была не церковь, а музей, и в страхе просыпаюсь.

Рядом со школой храм, кажется, католический. Проходим мимо с папой, я маленькая, он держит меня за руку. И я со всем пылом пионерки говорю: «Ну зачем эти церкви везде понаставили, давно пора их все снести!». Папа (коммунист, военный, никогда не видела его заходящим в храм), останавливается, смотрит мне в глаза и отвечает: «Ты еще очень маленькая и многого не понимаешь, никогда не суди о том, чего не знаешь!».

Выпускные экзамены, страшно, да еще нужно все сдать на «пять», рука, как мне кажется, сама тянется тайком перекреститься, что я и делаю (правда, как потом выяснится, делаю это неправильно, от левого плеча к правому), но билет попадается потрясающе легкий, экзамен сдаю отлично. Запоминаю блузку, в которой была и то, что перекрестилась, и все последующие экзамены (вступительные, институтские) сдаю именно в этой блузке и незаметно для всех перед выходом из дома перекрестившись.

Домский собор в Риге: тихонько-тихонько сидеть на деревянной лавочке рядом с витражами (билет стоит всего тридцать копеек) и слышать музыку. Именно здесь приходит первая уверенность: эта музыка точно не могла родиться сама, путем «случайных совпадений, из хаоса», Бог есть на свете! Иногда можно поджать коленки, тогда возникает ощущение уюта, спокойствия, и того, что ты не одна в этом мире. Вечером зайти в любой храм, где всегда можно послушать орган, почувствовать, как утихомиривается что-то внутри, в сердце, ощутить себя маленькой частицей всеобщей гармонии.

Медицинский институт в Риге, чудесная латынянка, красивая пожилая женщина с вьющимися седыми волосами, до сих пор помню ее лицо. Она мне переводит на русский выбитые в камне надписи, которые я нахожу над входом в католические храмы, две из них помню до сих пор:

«Micericordias Domini in aeternum cantabo» - Я буду воспевать вечно сердоболие Господа

«Soli Deo Gloria» - славлю Бога солнца

В какой-то момент вспоминаю, что крещена в православном храме, их в Риге совсем немного, но захожу и ставлю свечи. Перекреститься при всех – страшно, «рука не поднимается». По-прежнему удивляюсь тем, кто стоит несколько часов на службе в храме, и почти ни одного слова по-русски (много лет пройдет, прежде чем я прочувствую всю красоту, певучесть, точность церковнославянского). Позже появляется привычка - если есть хотя бы одна свободная минутка заходить в любой храм, встретившийся по дороге или в другом городе, или в другой стране. В католическом храме тихонько посидеть послушать орган, в православном – поставить свечи.

Беременность, жду старшего сына, в храме покупаю маленькую картонную икону Казанской Божией Матери. Тайком молюсь перед нею, молитв практически не знаю, что в голову придет. Через четыре года младший сын переносит тяжелую форму кори (позже выяснилось, что в Риге несколько детей в то лето умерло от кори), судороги во время открытия Олимпийских Игр в Москве, попадаем в больницу, после чего решаем с мамой покрестить детей. Ничего не говоря дедуле (член партии, высокий пост на заводе) едем в храм. Муж с исключительно умным и не очень довольным видом (когда же это кончится!) ходит по храму, разглядывая иконы на стенах, уговариваем его потерпеть.

Более трогательного события в моей жизни не помню. Детки со свечками стоят перед алтарем: мальчики с завернутыми по колено штанишками, девочки в красивых платьицах, головки вытянуты, со спины чувствуется, что глазенки у всех блестят. Ощущение чего-то необыкновенно таинственного, важного: нежное пение, свечи в руках детей, священник с «кистью» в руках... Естественно, дома старший сын взахлеб рассказывает, что мы были в музее, там так красиво..., чтобы не смущать дедулю, переводим разговор на другое.

Конец 80-х годов, покупаю первый краткий молитвослов, до этого литературы в храмах не встречала никакой, на католическое рождество дарю всем первую в нашем доме Библию. Постепенно в голове начинает что-то складываться.

Ирония судьбы – первое причастие происходит непонятно для меня самой. За день до Пасхи приезжаю к друзьям в Оксфорд и они, зная, что в России празднуют Пасху, предлагают мне поехать в воскресенье в храм, с удовольствием соглашаюсь, отвозят на службу и оставляют. До сих пор не знаю толком, что это за храм – католический, англиканский, но судя по всему – не православный. Все слушают музыку – я слушаю, все слушают проповедь – я слушаю, все идут к алтарю – я иду, все принимают облатки и вино, и я принимаю, правда, священники как-то странно на меня смотрят – наверное, что-то делаю не так, но ни о чем не спрашивают. Уже позже поняла, что совершенно незаконно причастилась, да еще и в неправославном храме. Надеюсь, что одно обстоятельство может оправдать меня – это храм Колледжа, где работал когда-то Чарльз Луи Доджсон – знаменитый Люис Кэрол, автор «Алисы в стране чудес», и возможно, определенная путаница была уместна.

Настоящее причастие проходит уже сознательно, правда, я долго борюсь с самой собой, прежде чем решиться – зачем, если я и так верю, и так хожу в церковь, и так подаю записки, ставлю свечи, а иногда даже выстаиваю всю службу? Очень тщательно готовлюсь к исповеди, пытаюсь «вспомнить все», хотя сама себе кажусь не такой уж и плохой, за исключением некоторых серьезных проступков, но это же уже в прошлом, а сейчас я замужем, честно работаю, никого не убиваю, не краду... Когда священник читает молитву перед исповедью – слезы градом, оказывается, еще много есть всего, что я делаю «не так» и не обращаю на это внимания. Подхожу к священнику на исповедь, говорю, что первый раз, но у него практически нет времени, чтобы меня выслушать, очень много народу, Рождество Христово, читает разрешительную молитву. Подхожу к Чаше и забываю ее поцеловать, на меня «шикают», мне очень стыдно, но я счастлива, что это произошло.

Чуть больше, чем через месяц, на Сретенье, мы с Георгием венчаемся в церкви. Почему только сейчас, почему мой первый брак был «браком», а не венчанием? На венчании только мы и мои взрослые дети. Как все таинственно, торжественно, светло, какие слова читает священник! Обручаемся, пьем из одной чаши, на нас надевают венцы, священник говорит Георгию: «Да хватит не нее смотреть, смотрите на меня!». Пьем из одного сосуда, три раза по очереди, сначала муж, потом жена, после третьего раза в чаше остается много вина, удивляюсь (Егорушка, ты ли это?), но выпиваю все до дна. Три круга, взявшись за руки, иконы, теперь мы настоящие муж и жена. Что-то сразу меняется, чувствую, что между нами натянута нить, которая дает ощущение необыкновенного, нечеловеческого единения, любви и радости! Сыновья с радостными горящими глазами поздравляют нас: «В этом действительно что-то есть!» Вечером, что очень приятно, приезжает сын Георгия, и мы все вместе тихо празднуем событие. На фотографиях венчания проявляется широкая белая полоса, окружающая нас, сын показывает священнику, который нас венчал, говорит, это бывает, иногда даже в виде голубя.

Георгий тяжело болен, тяжелое лечение, все, что есть в современной медицине, пускается в ход, улыбаюсь, как будто ничего не происходит, хожу в храм, начинаю серьезно читать Евангелие, молитвы, заказываю молебны, происходит чудо – лечение приносит удивительные плоды, при обследовании через полгода ничего не находят. Случайная поездка (в очередной командировке) в Оптину Пустынь, разговариваю с монахом, рассказываю, что супруг был болен и выздоровел, говорит: нужно ему постоянно причащаться, всей семье каяться, всем, кто его окружает. К сожалению, этого не происходит, да и я по-прежнему много занята работой, через полгода – рецидив, опять в храме другой священник говорит о том же, но как сдвинуть всех и изменить себя в одночасье? Еще через полгода Георгия не стало. Тяжело переживаю его уход, хотя внешне стараюсь держаться; вдруг в один вечер (случайно!?) оказываюсь в монастыре Афонского подворья, подаю записки, идет чтение акафиста (день памяти Силуана Афонского), что-то задерживает меня, вместо того, чтобы идти домой, присаживаюсь на скамеечку, остаюсь до конца службы. Выходит пожилой седой священник и говорит, как будто специально для меня: «Вы что думаете, Царство Небесное, это какой-то там дядечка сидит на небе и за всеми нами наблюдает? Нет, «Царство Небесное внутрь нас есть» и все, кто живы, с кем вы общаетесь, и все, кто ушел, они не умерли, они всегда с нами, только нужно их помнить и молиться за них». И как-то сразу стало легко-легко на душе, и с этого времени Георгий для меня живой человек, с которым мне выпало счастье прожить почти пять лет, испытать все – и радости и горе, но я бесконечно благодарна судьбе за все, что было.

Глядя на свою жизнь, я часто вспоминаю о том, чему ты, Егорушка, сам того не зная, меня научил, какие пороки в моей душе я увидела и продолжаю видеть благодаря тебе и как часто, оглядываясь на тот или иной свой поступок или побуждение, я смотрю на них твоими глазами.

В моей душе появляются цветы и плоды сострадания, неравнодушия, понемногу отсекаются безжизненные веточки обид, раздражения, недовольства окружающими, жадности, малодушия, их очень много накопилось за столько-то лет, отваливается короста равнодушия, самолюбования, корыстолюбия. Вместо них вырастают живые ветви, на них появляются прекрасные цветы и вкусные плоды, которыми можно накормить не только «себя любимую». Но если бы все было так просто!

 

«Разброд и шатания»

 

На литургии женщина, стоящая рядом, резко одергивает меня, когда я (вдохновенно как мне кажется, пою вместе со священниками «Святый Боже»), вместо того, чтобы принять к сведению, что в определенные моменты на службе уместно молчать, в душе обижаюсь на тон, которым это было сказано. Начинаю обращать внимание на тех, кто стоит рядом, почему-то вижу скучные, угрюмые лица. Мелькает мысль: «Если в той жизни, которая за этой земной, все такие, так это же жуть!» Начинается сомнение-смятение. Много читаю, читаю без разбора, пробился духовный голод: «Как можно было лишить целое поколение таких кладезей мудрости, которые выработаны целыми поколениями людей, живших с Богом». Люди в храме кажутся уже не такими смурными, попадаются даже очень симпатичные, особенно среди детей, молодых, беременных, наблюдаю в какой-то момент за своим выражением лица и выясняется, что оно тоже строго-сосредоточенное. Доходит в очередной раз, что невозможно судить о людях только по одному моменту их жизни, никогда не знаешь, почему они в данную минуту ведут себя так или иначе, и как они проявят себя в ситуации, когда ты можешь смалодушничать или струсить или разгневаться! Почему не получается помнить об этом всегда?

И опять крен, уже в другую сторону. Мысли, которые приходят в голову в связи с Литургией, чтением Евангелия, хочется донести до окружающих, хочется со всеми близкими говорить только на эту тему. А разве если любишь кого-то: существо другого пола, детей, внуков или что-то (книги, музыку, цветы, огород наконец), не хочется говорить об этом постоянно? Натыкаюсь на стену неприятия и отчуждения. Близкие начинают считать, что я немного подвинулась рассудком: нельзя все время говорить о Боге, постоянно бегать в церковь, вместо того, чтобы сходить в театр или погулять: «Бог должен быть в душе!». Осознаю свою ошибку, стараюсь говорить на отвлеченные темы, но не всегда могу устоять перед тем, чтобы не перевести разговор на то, что волнует. Некоторые веточки моего дерева распирает от бурлящих в них соков. А с другой стороны – разве те, кто окружает меня, хуже меня? Я знаю очень многих замечательных людей: мусульман, иудеев, буддистов, формально или неформально христиан (их, пожалуй больше всего), наконец, атеистов и агностиков. И мне иногда бывает стыдно за себя, оттого, что они живут гораздо цельней, чище, активнее меня. И имею ли я право осуждать их, если во мне еще так много всяческой дряни? И разве можно себе представить, что Господь любит их меньше, чем меня? Имею ли я право осуждать их за то, что у них своя, совсем другая дорога, которая тоже, возможно ведет к храму?

Приходит в голову, что по жизни занимаюсь не очень женским делом, и оттого не все получается гладко и слаженно, работа у меня на первом месте, занимает все свободное и несвободное время. А может быть бросить работу и заняться тем, чем должна заниматься женщина: готовить, убираться, ждать внуков (или внучек), вышивать, постоянно ходить в храм? Начинаю чувствовать себя мудрой, важной, наконец, спокойной, но почему-то иногда старой ханжой. Вечные вопросы: кто виноват, и что делать?

Заболеваю очередной в народе называющейся «простудой», а нужно ходить на работу, на второй день ко мне подходят курсантки (врачи) и спрашивают: «А Вам не стало вчера лучше, мы за Вас молились целителю Пантелеймону? Отвечаю: «Во всяком случае, мне не стало хуже».

(следующая страница )